Михаил Степанцов

К ГОЛЬЦАМ  ПРИМОРСКОГО  ХРЕБТА

(хроника одного путешествия)

Первое знакомство с Приморским хребтом у меня состоялось летом 1991 года во время сбора материала для университетской курсовой работы по ботанике. Тогда уже с первых километров маломорская земля покорила меня своей красотой. Путь многих племен видели эти края. Здесь находятся наиболее важные центры древних народов Байкала. Здесь Улан-Хада и Улирга, Хадарта и Хобой и, наконец, известная всему миру скала Бурхан - почитаемое место, связанное с бурятским шаманизмом.

Почти все восточное побережье Малого моря является подножием Приморского хребта, медленно спускающегося к Байкалу. Ширина его колеблется от 500 до 2000 м. Широкое распространение здесь получили реликтовые миоцен-плиоценовые степи, определяя характер берегового ландшафта. Большую площадь занимают и лесостепные сообщества из разреженных лиственничников. Последние иногда выклиниваются до самого берега, придавая побережью неповторимые черты. На открытых местах, наиболее подверженных сильным северо-западным ветрам, встречаются самые причудливые деревья: от высоких с плотной яйцеобразной и даже шаровидной кроной до низкорослых форм с редкими и необычно длинными ветвями. Нередко можно увидеть и так называемые “кустарниковые деревья” с многочисленными стволами, выросшими из одного корня. В сочетании с красочными разнотравными, злаково-разнотравными, кровохлебковыми и остролодочниковыми степями такой ярко выраженный полиморфизм сибирской лиственницы создает незабываемую привлекательность этому уголку Байкала. Тянет сюда людей со всего света. Магнетическая привлекательность этих мест еще и в том, что здесь много удобных для отдыха мелководных бухт и заливов. Но высокогорные районы, лежащие всего в 8-10 километрах от побережья, посещаются очень редко. В сравнении с Баргузинскими Альпами, плато Святого носа, горами Икатского, Голондинского и Байкальского хребтов, где мне пришлось побывать, высокогорная часть Приморского хребта имеет многие особенности, отсутствующие у всего высотного ожерелья Байкала.

Один из самых интересных маршрутов, о котором и пойдет ниже речь, был совершен в мае-июне прошлого года. Некоторые участки были пройдены дважды в июле-августе того же года. выезд был запланирован в середине мая, но в Черноруд удалось попасть только к 20-му числу. первую часть маршрута я планировал без карты ... из окна автобуса, уже спускавшегося к Мухору с холмов Тажеранского массива. Почти на всем протяжении спуска можно было любоваться панорамой хребта до его северного стыка с Рытинским плато. В тот же день, сменив сиденье “пазика” на рюкзак с его неизменными 25 “выходными” килограммами, по старой дороге, постепенно превратившейся в тропу, вышел по направлению к хребту. За час до сумерек остановился на ночлег в нескольких километрах от гольца Харгитуй. Ночевал на влажном участке в кедровом лесу у костра.

На следующий день к 12 часам дня достиг субальпийского пояса. Чаще ботаниками он называется подгольцовым, что наиболее подходит к горам Центральной Сибири, не достигающим вершинами линии вечных снегов. На Приморском хребте этот пояс выражен слабо из-за небольшой высоты здешних гор, но там, где он выделяется хорошо, это происходит по причине широкого распространения россыпей, смещающих вниз верхнюю границу леса.

Оставив ненужные вещи и часть продуктов в одной из ниш под камнями, с необычным чувством я отправился к громаде Харгитуя, издалека напоминающей своими “ступенями” пирамиду Солнца в древнем мексиканском городе Теотиуакане. Это сходство особенно бросается в глаза при подходе с юго-востока. “Природа, как известно, никогда не подражает искусству, а напротив, последнее всегда старается воспроизвести форму Природы” - писала Е. П. Блаватская после посещения долин Мексики, в которых после появления Ацтеков земляные холмы превратились в изысканные каменные пирамиды. Из-за отмеченного сходства и у меня промелькнула мысль о следах прежней цивилизации, затерявшихся где-нибудь и на нашей земле. Но на пути встречались лишь глиняные мерзлотные образования - медальоны с лужицами чистой воды, карликовые березки, заросли багульника, образующего бордюры вокруг стланика, да лишайниковые полянки с редкими кустиками черники.

Первая из трех ступеней гольца оказалась занятой у подножия полосой мокрого рыхлого снега. Первые сто метров снег покрывал и заросли кустарников. Проваливаясь по пояс и ободрав ноги, с трудом добрался до мелкокаменистой осыпи. На ней я обнаружил первую “ботаническую” находку - маленькую куртинку цветущей лапчатки изящной. Оставив на слайде свидетельство этой встречи, продолжил восхождение и к вечеру по восточному гребню достиг вершины.

Вершины всегда были для меня чем-то особенно великим, как символы нашей жизни, в конце которой виден пройденный жизненный путь... “От вершин откровения” -  гласят священные предания. Во все времена они были местом поклонения Высшему, для меня же - гранью, за которой можно прикоснуться к сверкающим и манящим далям. Известно, что для народов Восточной и Юго-Вос-точной Азии горы воспринимались как святилища, а вершины - как места совершения важнейших обрядов, в том числе и захоронений. Все наиболее знатные вожди древних корейцев, вьетнамцем, народов тайской группы погребены на вершинах гор. В Перуанских Андах самые большие захоронения найдены на высочайших горах.

Вершина Харгитуя имеет высоту 1657 м. над ур. м. (1169 м. над ур. Байкала). Венчает ее купол из крупноглыбовых гранитных россыпей, покрытых разноцветными лишайниками - каждая плита имеет свой живой и неповторяющийся узор. Яркой особенностью этого гольца является концентрация на привершинном гребне интересных столбчатых глыб примерно одинакового диаметра с продольными прямоугольными ребрами, как у античных храмовых колонн. Много встречается и “стоячих” камней.

Весь вечер до первых звезд просидел у геодезической вышки, наблюдая за меняющейся небесной палитрой, разлитой над горами верховий трех рек - Анги, Унгура и Угурхана. На северо-востоке постепенно погружалось в темноту плато Сарминского гольца, на юге - Малое море, окаймленное волнистым изгибом Ольхона с выступающей пологой вершиной горы Жымы. Утром, налюбовавшись предрассветной аквамариновой дымкой, сливающейся на горизонте с большим морем, без особых приключений спустился к верхней границе леса.

Как оказалось, в десяти метрах от того места, где были продукты, ночью прошел медведь. На открытом участке красовались четкие отпечатки. Следы уходили в том же направлении, куда предстояло идти и мне - в сторону перевала. Возможно, именно с этим медведем я встретился позже у Трехголового гольца. С выходом в верховье небольшого ручья начался один из самых трудных отрезков. Буреломы из сучковатых елей и кедров часто чередовались с болотистыми участками и зарослями непролазных кустарников. Вскоре этот участок был пройден и передо мной открылась просторная седловина перевала, занятая тундрой. На перевале берет начало левый приток Сармы - Успан, полого стекающий с северо-западной стороны. Уже первые сотни метров показали, что этих мест никогда не касался пожар. Свидетельство этому - огромной мощности ягельник и участки с алекторией, одним из самых распространенных лишайников в гольцовом поясе хребта.

Маршрут предусматривал обследование горного массива в районе гольца Сарминский. Интересным оказался участок подножия у небольшого северо-восточного плато. Выходы белых россыпей с высохшими на них змеевидными ветвями кедрового стланика здесь необычно гармонируют с единым ансамблем изумрудных подгольцовых сообществ. Завершают и дополняют красоту этих мест одинокие низкорослые огромные кедры. Место для ночлега было выбрано рядом с одним из этих великанов на небольшой поляне, окруженной высокими кустами можжевельника.  Отсюда почти десять километров медленного непрерывного подьема к вершине гольца Сарминский. До вечера основательно поставил свою походную “палатку”, состоящую из веревки и целлофанового цилиндра и натаскал побольше дров. Ночной майский холод не раз выгоняет к костру, особенно рано утром, когда земля покрывается инеем. Тогда два-три часа до рассвета сидишь у костра, всматриваясь в его мелькающие живые лики.

Утром вышел задолго до восхода. Гребня достиг с восточной стороны. На всем протяжении открывшегося на рассвете плато виднелись россыпи с низкорослыми зарослями стланика, да редкие угнетенные лиственницы. Перспектива балансировать на многочисленных здесь “живых” глыбах в течение нескольких часов говорила только об одном - придется быть особенно внимательным и запастись терпением, тем более, что оно будет скоро необходимо вдвойне - с севера гнало серые клочья дождевых облаков. Через час все плато окутало густым туманом, с большой скоростью двигающимся в сторону Байкала. Скрылись из виду только что освещенные солнцем Ольхонские ворота, исчез серебряный отсвет Малого моря. Время от времени открывался вид лишь на поднимающуюся впереди куполообразную вершину. Пробившись через туман, дошел до ее северного склона, после чего первый раз увидел огромную столообразную возвышенность Сарминского гольца.

С юга к небольшой седловине между вершиной, где находился я, и гольцом, близко подходила верхняя граница леса. Ее высохшие деревья - пионеры, одинокие и мощные, ярко показывали картину жизненной ритмики растений на верхнем пределе распространения. Широтное на севере и высотное распределение лесов в горах, как показали многие исследования, действительно имеют космическую обусловленность и подчиняются ритму “небесных колоколов”.

Подьем к вершине гольца с остановками для ботанических экскурсий по тундре занял почти четыре часа. Все это время светило солнце и тундра, умытая влажным туманом, сверкала мириадами капелек на карликовых березках и мхах. Перед вершиной часто попадались маленькие озерца, а на выходах мрамора, протянувшихся шрокими грядами на сотни метров, встречались белые куропатки. Наконец, преодолев последнюю осыпь, достиг вершины - ровного участка с щебнистой поверхностью. Ее венчала старая геодезическая вышка да сложенная неподалеку куча камней.

Обычай сооружать на вершинах гор и на перевалах хребтов кучи камней - “обо”- в честь горнего духа был широко распространен в Монголии, Тибете, Алтае, у бурят на Байкале. Каждый прохожий бросал в “обо” камень. У туземцев Африки, Индии, Кавказа, у даяков в Новой Зеландии и в других странах часто бросание камней рассматривалось как способ освобождения от усталости путника. “Обо” же в странах средней Азии представляет собой жертвоприношение хозяину горы, живущему на вершине, подобно критско-микенским богиням. Как учили все древние религии, эти формы поклонения силам природы возникли потому, что человек, принимая в свою пользу “плоды деятельности невидимых сущностей, которые управляют физической природой, должен пополнять их затраченные силы соответствующими приношениями”. Сейчас же, в век всеобщей профанации прекрасных символов “обо” чаще представляет собой тур с запиской, оставленной побывавшими здесь туристами.

И я, поблагодарив “хозяина горы”, бросил свой камень в “обо”, оптимистически настроившись на быстрый спуск. Из нескольких вариантов спуска выбрал прямой в сторону одного из распадков южнее устья реки Сармы. Через некоторое время оптимизм мой, однако, сильно поубавился, когда вновь оказался в уже знакомой полосе снега, а за ней и в зарастающей гари. И все же уже вечером, отхлебывая горячий чай из кружки, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете - за три дня пройдены одни из самых интересных гор на Маломорском отрезке хребта.

Утренняя прохлада, как всегда, разбудила до рассвета. Наскоро свернув уже потрепанную палатку, по переплетающимся звериным тропинкам пошел к Байкалу. До вершины распадка упоминания заслуживает интересное озерцо, встреченное среди леса.

 .По форме оно представляет идеальную воронку диаметром более десяти метров, возникшую, по-видимому, в результате падения метеорита. Распадок оказался очень крутым и был завален деревьями. К тому же на дне его лежал лед с двухметровыми вертикальными трещинами, образованными талыми водами. Спускаться по нему было и трудно, и опасно. За два часа, ценой изодраной одежды, синяков и царапин от частых падений на ледяном катке распадка, наконец-то спустился в “райский уголок” - на ровную степную поляну с благоухающей весенней флорой.

На этом закончилась первая часть двенадцатидневного путешествия по Приморскому хребту. Из ста сорока километром пройдено тридцать. Впереди - мыс Хадарта, Курминский отрог с гольцом 1517, гребень и плато в верховьях Улан-Хана и восхождение на наивысшую точку Приморского хребта - Трехголовый голец.

 

 

                      ОТ  САРМЫ  ДО  ГОЛЬЦА  БЕЗЫМЯННОГО     

                                    (хроника одного путешествия)

 

                                                   - продолжение -

 

Несколько часов “райский уголок” на берегу Байкала дарил тепло и аромат зацветающих трав-первоцветов. Даже краткий сон на прогретой каменистой почве показался очень приятным. Но вот уже уложены в рюкзак  последние вещи - в путь! До свидания, “райский уголок”.

До Сармы около двух километров тянулся пологий остепненный склон, рассеченный двумя сухими паводковыми руслами. У берега на небольшой каменистой возвышенности встретились остатки древних погребальных камней, а при подходе к поселку - выходы интересных слоистых пород, вертикально уходящих в землю - результат тектонического проявления. И опять же, в изгибах бухт, в разрушенных пилонах скал, в степи и в придорожных камнях чувствовалось свойственное только этим местам на Байкале - дыхание древности.

Чтобы избежать “тридцать три поворота”- участка за рекой, названного так местными жителями из-за огромного количества булыжников и петляющей среди них дороги - пошел на север по протянувшейся у подножия гор степи. В ней меня ожидал один из самых красивых вечеров, какие только приходилось видеть. И произошло это благодаря растущим тут в изобилии двум видам остролодочника - голубому и шишковидному. Первый имеет розовые цветки, при высыхании приобретающие синеватый оттенок, у других они фиолетово-пурпуровые. На закате каждый цветок этих растений становится более ярким и утонченным. Солнечные лучи, проходя через розовые лепестки, создают вокруг трав тончайшие переливы - нечто вроде аурического свечения. Тогда пламена тысяч соцветий, сливаясь в “единую огненную ткань”, превращают вечернюю степь и склоны ближайших гор в красивейшее зрелище. Представьте себя идущим по такому переливающемуся пространству цветов и тогда поймете мои чувства. Словно в благословенных садах небесного мира сиял тогда остролодочник - действительно “в цветах оседает небо на землю”! Даже ночью, преображаясь в таинственных лучах луны, многие растения распускают свои цветы навстречу звездам и небу. Так каждая травинка исполняет свою песнь красоте мироздания. Говорили древние:”Если бы лишить землю цветов, исчезла бы половина жизнеспособности”.

Продвигаясь по берегу к Курминскому мысу, я долго думал над этими словами и вспоминал предзакатные минуты. Вскоре появилась на востоке первая звезда и мне пришлось остановиться на ночлег в чашеобразной ложбине, отделенной от воды живописной каменной стенкой.  Деревьев поблизости не было, а, значит, и дров. Уже через три-четыре часа сна меня разбудил сильный холод. В мае перепад температур на берегах Байкала, даже в Приольхонье, очень значителен. Бег и прыжки согреться не помогали и пуховик  не приносил тепла. Только через полчаса пришла неожиданная идея. В ложбине было много прошлогодней сухой травы. Но собранная куча сгорела через пару минут. Тогда, выжигая самые плотные участки травы, я грелся, переходя за пламенем от одного участка к другому. Согревшись наконец таким образом, досыпал оставшиеся часы в своем походном “цилиндре”.

Во время ночевок без палатки у костра или просто, как в моем случае, на земле, необходимость вставать утром задолго до рассвета имеет свою положительную сторону. Ранний подьем дает возможность увидеть предрассветный час просыпающейся жизни, услышать пение птиц, почувствовать что-то совершенно особенное. Смерть и сон человека, ночь в природе, всегда ассоциировались у многих народов с великой Космической пралайей - временем покоя и накопления творческой мощи для нового цикла жизни. Утро на Байкале, начавшееся после символа “малой ночной пралайи” дарит безграничную возможность наблюдать торжественную красоту восхода. На Байкале она особенная, нигде нет такой. Приольхонье отличается еще и тем, что рассвет здесь сочетает в себе цвета южных красно-желтых восходов и восхода солнца на севере - огненных или фиолетово-оранжевых и аквамариновых.

Наступивший рассвет был описан как “огню-подобный с перистыми облаками над морем”. Каждый новый день на земле всем приносит что-то свое, для меня он был отмечен знакомством с ирисом низким - невысоким растением с одиноким крупным желтым цветком. Раньше приходилось видеть только его гербарный образец. На одной из скалок у берега встретил миниатюрную семью фиолетово-розовых прострелов, настолько маленьких, что положенная рядом монета выглядела просто огромной. Такие сверхминиатюрности среди растений на берегах Байкала встречаются столь же часто, как и в высокогорьях. На одном из гребней Байкальского хребта однажды нами была встречена ель, высотой...7 сантиметров. Взрослое деревце, подобное садовому “бонсаи”, но только созданное природой, имело вертикальный ствол диаметром четыре сантиметра, спрятанный среди камней и распростертую на поверхности плотную крону с 5-миллиметровой хвоей.

На мысе Курминский есть красивый галечный пляж, заканчивающийся арочным гротом и оригинальными формами выветренных известняков. Сейчас это памятник природы, в прошлом - почитаемое за красоту место. С мыса открывается широкая панорама на Малое Море с близлежащими островами Борокчином и Замогоем и на остров Ольхон. У края леса еще недавно было небольшое поселение рыбаков, но со временем люди переехали в другие места, а оставшиеся дома пришли в негодность и разрушаются. Место это примечательно еще и тем, что здесь растет одно из самых старых деревьев на байкальском побережье - огромная высокая лиственница. Редко кто из туристов, проходя мимо нее, не щелкнет фотоаппаратом. Говорят, что подобные деревья хранят окружающие окрестности от всяких бедствий и рубка их раньше всегда строго запрещалась. Некоторые из старых деревьев обьявлялись неприкосновенными и около них совершались важные обряды.

От Курмы дорога поднимается на небольшую пологую возвышенность и затем медленно спускается среди “парковых” лиственничников. На спуске она подходит близко к берегу и до Замы уже более от него не отдаляется. От этого места около километра до серповидного лагунного озера, отгороженного от Байкала широкой галечниковой косой. По сравнению с берегами Мухора, места эти более “дикие”, но и здесь, судя по многочисленным кострищам, отдыхающих бывает много. На дороге встретились две машины с грузом для арендаторов в Онгуренах и Кочериках. Остановились: шофер одной из них предложил подвезти, но менять чистый воздух на пыльную будку, заваленную мешками, не хотелось, да и скоро нужно было сворачивать с дороги. По берегам Малого Моря проживает, в основном, бурятское население и, надо сказать, в трезвом виде это всегда приветливые и добрые люди. Много раз они предлагали мне свою помощь и ночлег в доме. Несмотря на всеобще забвение многих дедовских заветов, обычай помочь путнику у народов Азии, по-моему, никогда не исчезнет, пока живет в людях хотя бы самый маленький огонек самосознания и культуры.

Из трех ближайших распадков для подьема на хребет выбрал средний, почти напротив озера. Выбор оказался не очень удачным. Мощные осыпи с каменными глыбами, обломками целых скал, сплошные заросли берез, осинника, ив и других кустарников перегораживали вход на километровом протяжении. В двух местах, не в состоянии обойти высокие прижимы скал, приходилось подниматься высоко вверх и обходить их. На одном из поворотов русла решил подняться склоном по одному из отрогов. За последнее время вес рюкзака убавился незначительно. Эти и другие причины, в числе которых отсутствие воды и нещадно палившее солнце, вынудили искать влагу ... на земле.

Раньше этот прием добывания воды приходилось использовать, выжимая влажные мхи. И на этот раз, за неимением другого варианта, нацедил в банку через кусок ваты около ста миллиграммов из мхов, собранных тут же под кустами стланика и ольхи. Но когда в пересохшее горло попала первая порция этого “мохового эликсира”, мне стало еще хуже -  невыносимая горечь наполнила все внутри. Выбросив зеленоватую жидкость, медленно пошел вверх и через полтора часа был у чистой, студеной воды горного ручья. Пил, пока не заболели от холода зубы.

На ночь остановился в двух часах ходьбы в сумрачном еловом лесу. Вечером накрапывал дождь. До темноты он закончился, но небо по-прежнему оставалось хмурым. Весь этот мрачный лес, сгущающаяся темнота и вечерняя холодность были так не похожи на вчерашнюю огненную степь, что в душу прокралось тревожное и, под стать погоде, хмурое чувство. Однако долго оно не задержалось. В пятидесяти метрах от палатки протрещал медведь, спустя несколько минут рядом прошла матка изюбря, с любопытством рассмотрев мое сооружение, а к ночи еще одно существо решило посмотреть на незнакомого гостя - самец косули. Охотники его зовут гураном или просто козлом. Многих незнающих напугал этот копытный “зверь”. Когда я уже засыпал, гуран подошел к палатке и произнес свою “приветственную речь” - необычайно громкий, какой-то рычащий резкий “лай”. Сходство с собачим лаем очень сильное. Причем это прозвучало с десяток раз, стихая по мере удаления гурана в лесу. Что со мной было, передать трудно, только помню, что встал вертикально, порвав полиэтиленовый верх палатки, и надолго потерял сон. Чтобы этого не повторилось, пришлось развести большой костер. Ночь прошла спокойно.

Утром на кустах стланика и рододендрона было много росы, и уже через сто метров я был мокрый по пояс, а просушенные за ночь ботинки опять приобрели плачевный вид. Высушился только перед перевалом. Пока сохла на солнце одежда и обувь, прыгая босиком по травам и лишайникам, сделал несколько геоботанических описаний кедровостланиковых сообществ. Но промелькнувшая в двухстах метрах на склоне спина медведя заставила быть более осторожным - оружия у меня, за исключения топора и ножика, не было. Внимательно просматривая последний участок леса у верхней границы леса, куда мог уйти хозяин тайги, пошел к перевалу, а затем и к подножию гольца 1517. На карте эта гора названия не имеет, и поэтому я назвал ее - голец Безымянный.

Высотная смена поясов и экспозиционный эффект горных территорий Байкала определяют особое разнообразие растительности. У подножия Безымянного оно выражается в распространении самых разнообразных сообществ, от кустарничково-лишайниковой тундры, стланика с сопутствующими ему зарослями кустарниковой березки Миддендорфа и ивы Крылова до вкраплений микроальпинотипных лугов, развившихся на местах с высоким снежным покровом. Переходная граница к поясу россыпей, как и на Харгитуе и Сарминском гольцах, имеет стланиковые группировки с багульником, пятнами голубики, отдельными кустами можжевельника, смородиной душистой, малиной сахалинской, шикшей, зарослями бадана и редким разнотравьем. Среди камней встречается ароматная высокогорная полынь куроголовчатая - полукустарник с толстым деревянистым корнем.

Закончив описание и сбор растений, за тридцать минут взошел на вершину. Как и многие горы южной Сибири, ее венчают россыпи с редкими кустами кедрового стланика, багульника и покров из кустистых лишайников. Камни до половины своей поверхности покрыты эпилитными накиными и листоватыми лишайниками.

С вершины гольца Безымянного открывается красивый пейзаж на север, где выделяется самая высокая гора Приморского хребта - Трехголовый голец. По прямой до него около пятнадцати километров. С различными обходами и работой на близлежащем гребне - это два дня пути. На северо-востоке просматривалась водораздельная седловина с истоками двух рек - Улан-Хана и Средней Иликты. Влага, выпадающая на этом перевале, устремляется по Улан-Хану к Байкалу, а через Иликту и Лену смешивается с водами Ледовитого океана. На западе простирается водосборный бассейн реки Сармы. Один из ее главных притоков берет начало из озера у западного подножия Безымянного, другой стекает с плато Трехголового гольца. На юго-западе из голубой дымки выступали вершины пройденных гор.

Долго с вершины я смотрел вдаль. Передо мной лежала таинственная страна гор и лесов - страна первозданной красоты и вечной морали природы - суровых законов.    

 

 

 

 

 

 

                   К  ВЕРШИНЕ  ТРЕХГОЛОВОГО  ГОЛЬЦА

                               (хроника одного путешествия)

 

                                            -продолжение-

 

Спуск по северному склону “Безымянного” был легким, не покидало ощущение, что атмосфера этих высот создает благоприятные условия для тела и даже... души. Существующая в Азии народная традиция утверждает, что чистая, нисходящая из высших сфер энергия Прана, доступна на земле только на высотах. В долинах эта космическая знергия “получает воздействие противоположных магнитных волн”. Возможно поэтому все наиболее древние храмы Индии, Тибета, Сиккима, Ладакха, построены на вершинах гор. Там люди могли слышать звуки музыки сфер, основанной на ритме - разумной силе космоса, и узнавать великие Тайны Жизни. А сколько прекрасных вершин Байкальской Сибири ждут своего часа, чтобы стать основанием будущих храмом! Туда могли бы уходить ищущие знание для общения с Неведомым....

С этими мыслями я пошел на северную ступень гольца, не встретив до нее ни одного цветущего растения. Зато лишайниковый покров на этой необычно ровной платообразной поверхности поразил меня основательно. Представьте себе хрустящий под ногами толстый сухой ковер, расцвеченный пепельно-голубым стереокаулоном, желтыми цетрариями, белыми кладониями и желтовато-серыми алекториями. Целые ансамбли красок окружали чашеобразные кусты зеленого стланика. Неожиданную ноту вносили красно-бурые экземпляры мытника лабрадорского или редкий “фейерверк” блестящих пушиц. Брусника и одинокие кустики черники завершали переплетающийся орнамент.

Северо-восточное подножие гольца, спуск с которого продолжался уже больше часа, полностью заросло кедровым стлаником. Кусты здесь достигали трехметровой высоты и сильно переплетались у основания, так что десятки метров приходилось карабкаться по смолистым изгибам стволов.

По осевой части хребта между Безымянным и юго-западным плато Трехголового гольца пролегала полоса кедрово-лиственничных разреженных лесов. Маршрут был продолжен по ее наиболее возвышенным местам, где редколесья нередко сменялись зарослями субальпийских кустарников.На одной из таких сопок встретил молодого лося. Но встреча была мимолетной. Длинноногий светлошерстный гигант быстро исчез среди стланика.

Все чаще встречающиеся тундрово-высокогорные формы кедров и елей говорили о приближающейся смене растительных поясов и указывали на близость подгольцовых россыпей. Из-за южной экспозиции склона и его небольшой крутизны они начались на большей высоте, чем в других местах. Необычным оказалось то, что россыпи, постепенно сменившиеся из мелко в крупноглыбовые, были покрыты мощным покровом алекторий. Даже над пустотами среди камней кустистый ковер был плотным и скрывал наиболее опасные грани и ямы, в которые я уже несколько раз проваливался. Поиски более пригодного пути завели меня еще дальше и, наконец, поставили перед выбором: или возвращаться назад, или спуститься вниз к Улан-Хану и использовать его русло для подхода к вершине с юго-востока. После некоторых колебаний решил спускаться. Уже близился вечер, а ночевать на голых камнях не очень-то хотелось.

Через двадцать минут спуска попал в еще более затруднительное положение: вниз обрывалась пятиметровая стенка из громадных глыб, слева и справа лежала непроходимая россыпь, переплетенная стлаником, а идти назад вверх уже не было сил. Пришлось пожертвовать палаточной веревкой. Закрепив один конец за толстый изгиб стланика, с трудом спустился с уступа. Через пятьсот метров акробатической ходьбы по острым граням подошел к одному из притоков Улан-Хана. Уже в сумерках срубил сушину для костра - всю ночь мне предстояло ютится на небольшом лишайниковом пятачке у поваленного кедра, подставляя костру то живот, то спину. Ночь была очень холодной, но выспался, несмотря на частые подъемы для поддержания огня, очень хорошо. Иногда даже четырех часов сна в лесу у костра бывает достаточно, чтобы прекрасно себя чувствовать весь ходовой день, в течение которого испытываешь предельную физическую нагрузку. Причина в том, что в хвойном лесу деревья являются мощными аккумуляторами пранической энергии, которой мы подпитываемся все время, пока находимся в окружении или под пологом хвойных пород. Наиболее здоровой и сильной энергетикой обладает кедр - как стланиковый, так и дерево. Причем первый, по-видимому, из-за его тяготения к большим высотам более энергетичен. Не зря “советовали древние полагать руки на иглы молодого кедра, чтобы сгущенная прана проникала через концы пальцев”. В природе есть все, только нередко мы проходим мимо самого ценного источника. Многие растения несут в себе невидимые составляющие, так необходимые нам в условиях больших городов. И чабрец, и зверобой, и мята, и валериана также повышают жизненность нашего организма и дают защиту от многих болезней.

Наступивший день был для меня днем открытий и интересных встреч. Уже с утра гербарная папка пополнилась рядом интересных находок, а предварительный анализ флоры кедровостланиковых сообществ подгольцовой зоны хребта выявил одну их особенность, заключающуюся в выпадении из кустарничкового яруса представителей некоторых поясно-зональных групп, широко распространенных в центральной, северной, южной, юго-восточной и восточной частях ареала. Позже выяснилось, что и структура здешних сообществ с участием кедрового стланика, слагающих верхнюю границу леса у подножия Трехголового гольца, имеет свои отличия от аналогичных сообществ в других частях ареала. Все это подтверждает стремление каждой вершины проявить некоторую специфику, в том числе и общегеографического порядка.

Так как на обследованном участке хребта сбор материала осуществлялся в основном на склонах южной ориентации, то заполнить образовавшийся пробел представился случай на северном склоне противоположного гольцового гребня. Высота его достигает полтора километра - почти самостоятельная горная вершина с боковыми отрогами, протянувшимися в меридиональном направлении. Четыре часа ушло на то, чтобы пересечь долину Улан-Хана на краевой изгиб гребня, спускающегося россыпью к огромной наледи.

На этом гребне произошла самая интересная встреча с медведем. По звериной тропе я продвигался по направлению к снежнику, виднеющемуся у северо-западного скалистого холма. На одном из открытых участков, где тропа разветвлялась и частично терялась из-за щебнистой почвы, что-то необъяснимое заставило остановиться. Впереди в 20 метрах от тропы я заметил медведя, и по тому, как он поджимал уши и подобрал лапы, всем телом подавшись вперед, можно было догадаться о его намерениях. Ситуация была опасной, и исход ее, который мог решиться за короткое время, был однозначен: медведь кинется в нападение. Так оно и произошло. Через несколько секунд, быстро приближаясь, ко мне бежал огромный самец с запомнившимся седым пятном на правом плече. В пяти метрах медведь остановился, и тогда первый раз в жизни я смог заглянуть в глаза этому “священному зверю”, которого мы так и не поняли. В них не было злобности, но что-то, похожее на боль и отчаяние, терзаемое голодом и сомнением. Не отводя взгляда от его маленьких коричневых глаз, я все сильнее чувствовал его беззащитность перед человеком, породившем в сердце зверя на протяжении тысячелетий безотчетный страх. Спустя мгновение, он мягкими и мощными прыжками скрылся в стланиках.

Только вот спустя два месяца, когда я возвратился в эти места для сбора золотого корня, от одного охотника услышал историю о застреленном медведе с пятном на правом плече. Как выяснилось, его шкура была продана коммерсантам за ящик водки. Пусть читатель сделает вывод сам, где здесь больше человечности, а где звериной жестокости. И когда мы в очередной раз под лозунгом “регулирования численности” убьем еще одного опасного зверя, то спросим себя: заботу ли о человеке мы приносим на алтарь общества и природы или оправдание нашей собственной трусости и бессилия перед низменными инстинктами?

Снежника достиг довольно быстро. Небольшая ботаническая экскурсия по каменистому плато на этот раз принесла мало нового, был сделан всего один снимок более крупного экземпляра лапчатки изящной, впервые встреченной на гольце Харгитуй. Между обследованным гребнем и вершиной Трехголового гольца лежит огромная водораздельная седловина. Здесь берут начало две реки, уже известная Улан-Хан, впадающая в Байкал, и Средняя Иликта, устремляющаяся к великой Лене.

С гребня было видно, что седловина в основном покрыта кустарничково-лишайниковой тундрой, а подножие Трехголового гольца окаймляет ожерелье густых зарослей стланика. На спуске встретились красивые выходы “перистых” россыпей, собранных в приподнимающийся друзообразный купол. Словно окаменелые цветы, обреченные на вечное цветение, эти россыпи скрашивали суровый пейзаж высокогорий. Там, где я спустился в седловину, северный склон у подножия заканчивается постепенно сливающейся с тундрой “гранитной лавой” чистых россыпей. Несколько таких потоков, лишенных растительности, сползали на всем протяжении перевала.

На седловине было много маленьких озер, струившихся ручейков, карстовых прогибов, заполненных водой. Одновременно с этим обилием влаги каким-то чудесным образом жило царство - целое море - кустистых по пустынному сухих, лишайников. Волны белых кладоний имели, вероятно, возраст в многие столетия. На отдельных участках лишайниковый покров был столь толстый, что можно было падать на него как на мягкое кресло. В таких местах я всегда чувствовал особый прилив энерги - как бы невидимое излучение пронизывало тело.

 Пересекал седловину уже поздно вечером. Осмотр склона показал, что восхождение, несмотря на большие протянувшиеся языки снега, будет не трудным. Ночевал у костра на покрытой лишайниками россыпи, под которой журчала вода, стекающая с вершины. Всю ночь ее переливы, напоминающие красивую музыку Анугамы, навевали спокойные сны. В них поющая вода преображалась то в симфонию природных созвучий океанского прибоя, то в добрую фею гор.

Восход встретил на подьеме к вершине. У горизонта за Байкалом громоздились облака, постепенно приобретающие золотисто-розовый оттенок. Над вершиной висела пелена слоистой облачности и тумана. Через полчаса подул западный ветер, незаметно усиливаясь.К тому времени полоса сплошных зарослей стланика, чередующихся с открытыми участками, на которых лежал снег, уже была пройдена. Впереди поднималась среднеглыбовая россыпь, по которой, преодолевая сильные порывы бокового ветра, к десяти часам взошел на самую высокую точку Приморского хребта.

Со всех сторон мутная пелена затягивала оставшиеся внизу горы и Байкал, но через двадцать минут она быстро рассеялась, открыв изумительные по своей красоте панорамы. К одиннадцати часам полностью открылись Ольхон и Святой Нос, освободился от облаков противоположный берег Байкала с хребтом Улан-Бургасы, просматривались гольцы Ямбуя и Черной Гривы. На востоке ровной грядой белели вершины Баргузинских Альп, на юге - туманные очертания ХамарДабана. На северо-востоке четко вырисовывался профиль Байкальского хребта, перевал Плоский и высокая вершина у истоков Аная. Невозможно передать красоту открывающихся далей с Трехголового гольца - этой своеобразной центральной точке на “тетиве” огромного Байкальского “лукоморья”. Иногда ветер приобретал ураганную силу и сбивал с ног, но был не очень холодный. Это позволило пробыть на вершине около двух часов.

Восхождение на Трехголовый голец явилось конечной целью этого маршрута. За девять дней были пройдены самые высокие вершины хребта, собраны первые зацветающие в гольцах растения, обследованы перевалы и гольцовые плато, получен первый материал о растительных сообществах верхней границы леса этого района. Но самое главное, я почувствовал, как на высотах можно выходить “из обычных требований земли” и приближаться к осознанию Единого, “которое лежит в основе всего разнообразия внешней природы”. Горы! Н.К.Рерих писал: “Как магнит, привлекают они к себе зародыши энергии, разлитые в недрах людей, чтобы на них в пути земном можно было приближать и закалять дух к приятию бездны.”